Семнадцать лет назад его не очень-то волновали разоренные деревни. Возможно, уже тогда деревня была мертва. И мертвец - последний житель деревни - ждал погребения. Нужно было вспомнить, обязательно нужно было. Он закрыл глаза. Шелест, доносившийся снизу - мертвецы уже лезли на косогор - мешал ему, тогда он прижал ладони к ушам. Крепко-крепко зажмурился, сосредоточился. Ответ должен быть там, в той дурацкой поездке троих подвыпивших людей, собравшихся на танцы. Он снова оказался в кабине грузовика, лихо скакавшего по размытой дороге. One way ticket, one way ticket to the blue - орало радио, и было весело и жутковато. Он был единственным студентом, которого они, присланные в совхоз шофера, признали своим, приняли в компанию, и он гордился дружбой с этими крепкими мужиками, настоящими работягами, не вылезавшими из-за баранки с рассвета и до полуночи, и лишь время от времени позволявшими себе праздник вроде этого. В поселке, где они жили, был сезонный "сухой закон", а в той деревне, куда они ехали, "сухого закона" не было - деревня была уже в другой области. И, вспомнив все это, он вспомнил и то, что хотел. Дорога вела мимо обезлюдевшей деревеньки, в которой уже никто не жил. Кто-то что-то говорил про нее дескать, десяток домов, одни жители разъехались, другие умерли, остался один какой-то чудак... Деревня стала чахнуть, когда построили новую дорогу, обошедшую эти места стороной. Новая асфальтированная дорога, пробившаяся сквозь нищие поля и чахлые рощи, сквозь глину и грязь, сквозь немеренное пространство, сквозь ужас родной и проклятой земли, на которой нельзя было жить, нельзя - а только умирать... Дрожа от сырости и страха, сидя здесь, на косогоре, он вспомнил даже название этой деревни. И тогда он открыл глаза и поднялся. Мертвые приближались, волнами ходил туман, потревоженный их движением, и кроме шелеста множества шагов ничего не было слышно на всей это гиблой, родной и проклятой земле. Мертвец искал погребения. Он умер в одиночестве, в неуютном пустом доме, среди опустевшей деревни.