Некому было обмыть его, приготовить, положить в деревянную лодку и оттолкнуть от берега во тьму. Мертвец искал покоя. Вот почему он стоял на дороге в ту ненастную осеннюю ночь. "Значит, я снова сделал не то. Я сделал плохо". Он поискал глазами в толпе - нет ли среди них его мертвеца, которого он потревожил, чью лодку он зацепил лопатой, нарушив ее вечный и скорбный путь. Теперь все они казались на одно лицо. Они жаждали покоя, и лишь он один мог им помочь. И тогда он вернулся в деревню, уже ничего не боясь, а только ощущая свинцовую тяжесть на сердце, вошел в избушку, взял лопату и отправился в поле, изрытое им. Мертвецы не мешали ему - они бродили по деревне, будто потерянные - впрочем, они и были потерянными, потерянными и потерявшими все. Он начал забрасывать ямы землей, он торопился и кряхтел от напряжения и боли, и когда закопал первую яму, вздохнул облегченно: там, в деревне в этот самый момент в одном из домов прекратилась имитация жизни, и мертвые исчезли, вернувшись туда, откуда пришли. Гасли печи одна за другой, мертвецы возвращались в землю. И становилось тихо, и так и должно было быть: не надо будить неживых. Он уже был полумертвым от усталости, но не давал себе передышки. Рассвело, но солнца по-прежнему не было, небо прижималось к земле, покрытой тонкой пеленой тумана, как саваном. Он не знал, сколько времени прошло. Он ничего не чувствовал - даже усталости. Он знал, что некому больше исправить его ошибку. Он должен был сделать это: дать мертвым покой. К вечеру он потерял лопату - кажется, она упала в одну из могил - и теперь забрасывал ямы руками и ногами. Он хрипел и постанывал, но не замечал этого. Он плакал от бессилия и не чувствовал слез. Потом небо сделалось черным, и наконец до него дошло, что все изменилось: снова послышался свист ветра и дальнее карканье, и от потревоженной земли стал подниматься запах родной и проклятый. Оставалось всего несколько ям - если только он не ошибся, считая их, если не упустил хоть одну в спешке и темноте.